Православные храмы

Покровский собор на Оболони

В первой половине 1990-х годов по проекту Валентина Исака и Игоря…

Церковь великомученика Георгия Победоносца (у южного вокзала)

Молебен и закладка первого камня в основание стройки состоялись 4/17…

Храм преподобной Марии Египетской (в 7‑м роддоме)

Первая Литургия отслужена в день престольного праздника, 1/14 апреля…

Публикации

Принесение мощей апостола и евангелиста Луки

По благословению Святейшего Алексия II Фонд Андрея Первозванного организовал…

Феофания - островок молитвы

Пустынь Феофания произвела на душу мою отрадное святое впечатление, которого я…

Псевдопатриотизм вокруг нас

В мировой истории разные государства имели много различных эпитетов в своих…

shpionВ Харбине мы имели своего шпиона, лично приставленного к нашей семье. Это произошло из-за дяди. Наш дядя был военный, но с годами он охладел к войнам и занялся изучением отцов Церкви. Как-то раз, случайно, прочел он житие святого Симеона Столпника и был потрясен прочитанным. Поэт в душе и стратег по образованию, он по достоинству оценил раскрывшуюся ему картину многолетней борьбы с самим собою из-за своей души. Он был восхищен драматизмом положения, где враг — невидим, а приз воображаем, где поле битвы, нападающий, орудия, враг, отступление и наступление, все это — сам же подвижник. Чтение житий и поучений сделалось единым занятием и единой страстью дяди. Он стал неудержимо завидовать жизни подвижников и аскетов. Пустынное житие стало его мечтой.

— Да-а... Если бы знать это раньше! Ушел бы я в молодости в пустыню, выкопал бы пещерку и стал бы спасаться... вдали от житейской суеты в тиши, в посте, в подвиге, в уединении. Мало-помалу мы все заразились его энтузиазмом.

По вечерам, бывало, сидим все за работой, а дядя нам из отцов Церкви читает: “Ум блуждающий останавливают чтение, бдение и молитва. Похоть пламенеющую угашают труд и отшельничество. Гнев волнующийся утишают псалмопение, великодушие и милостивость”. Тетя первая начинала вздыхать, а за нею и все остальные... “Бегающий мирских удовольствий есть башня, неприступная для демона печали... ”.

Тетя вытирала набежавшую слезу. И мы плакали. Нас по молодости более всего трогала высокая поэзия чувств и выражений. Трудно было сохранять спокой-ствие, когда дядя вдохновенно читал: “Утверди, Господи, на камени заповедей Твоих подвигшееся сердце мое, яко свят еси и Господь”.

Тетя откладывала в сторону шитье (она перелицовывала дядину куртку), слезы мешали ей работать. Эта генеральская куртка перешивалась в пятый раз. Все из нее выносилось — и цвет, и покрой, и фасон, — оставалось лишь добротное военное сукно. Оно бросало вызов и войне, и революции, — оно не изнашивалось. Оно казалось неисчерпаемым, так как с годами дядя делался все меньше и меньше, и тетя могла варьировать фасон сколько угодно. За тетей и мы прекращали работу. Начинался разговор. Нам всем хотелось уйти в пустыню и, сузив жизнь до одного лишь попечения о спасении души, неустанно петь псалмы и читать кафизмы.

Но уйти не удалось. В Харбин пришли японцы. Русское население было поставлено на учет. Дядю, как военного специалиста, стали вызывать то в японский штаб, то в полицию, но он от всякой активности отказывался. И с прежними товарищами по оружию пошли споры. Они ему о войне, а дядя им — о любви к ближнему. Они о стратегии, а дядя — о Писании. Они о сотрудничестве с японцами, а дядя — о спасении души.

— Представляется случай большевиков сбросить...

— Не я их сажал, не мне их сбрасывать.

— Переменить власть…

— Одна есть в мире власть — Божья. Ее не перемените.

— Полно! Тут на земле есть тоже...

— А на земле “несть же власти, аще не от Бога...” Заслужили и получили. Замолим грехи, Бог помилует, без моих и ваших трудов низложит. Россию не завоевывать с японцами надо, а вымаливать у Бога... Что может сделать японец без Божьего соизволения?

— Но жить невозможно...

— Поскольку главное занятие христианина есть спасение души, то большевики тут ничему не мешают. Наоборот, способствуют.

И в “кругах” решили, что дядя перешел на сторону большевиков, душу продал коммунистам, работает как советский агент, получает приличное жалованье и отныне он — человек подозрительный и опасный. Тетя плакала от этих слухов. Нас дразнили в школе. Приходили анонимные письма с угрозами. Но дядя лицом был светел, душой спокоен и готов к мученичеству. Тут-то и приставили к нам шпиона. Мы его обнаружили утром. Из окна увидали. Сидит человек на скамейке у входа: воротник поднят, шляпа на глаза надвинута, в руках записная книжка и карандаш наготове. Мы решили, что это поэт и не надо ему мешать: вот, ведь, с каким трудом пишет, за два часа ничего не написал. Но когда дядя вышел на прогулку, то шпион быстро записал что-то, выскочил, как бы ударенный электрическим током, и, засунув руки глубоко в карманы, пошел за дядей какой-то необыкновенной, крадущейся походкой. Дядя был неутомимый ходок. Не имея никакой службы, он в ходьбе тратил свою энергию. Закаленный в походах, он был необычайно вынослив. Углубившись же в размышления о “Поучениях Отеческих”, он, забыв себя, мог ходить часами. Когда дядя возвратился с прогулки, шпион едва плелся за ним, вспотевший, еле живой; от его прежней стилизованной походки ничего не осталось. Конечно, мы не сразу поняли, что это шпион, но так как это хождение за дядей и записывание повторялось, то сомнений уже быть не могло.

Шпион был русский молодой человек, с лицом решительным и взглядом нахмуренным. Но была в нем какая-то детскость, что-то наивное и голодное, что-то честное и старательное. В своей должности, очевидно, неопытный, он играл ее добросовестно, следуя лучшим образцам детективного искусства, как его понимают в кинематографе. Он наполнил нашу жизнь.

— А вы видели шпиона? — спрашивали мы у приходящих.

— Наш собственный. За дядей следит.

Кое-кто перестал у нас бывать. Иные просили нас не заходить к ним, дабы не навлечь подозрения в общении с коммунистами. Дядя же, несмотря на смирение, был даже несколько горд:

— Да-с... Личного шпиона приставили. Записывает малейшее движение. Опасным находят для японского правительства.

Нам очень хотелось познакомиться со шпионом по-ближе. Другой такой случай когда еще наживешь. Но тетя категорически запретила всякие попытки вступать с ним в разговор.

— Это ему повредить может. Человек на жалованьи. Долго ли, обвинят в дружеских сношениях с нами, вот службу-то и потеряет...

Дело шло к зиме. Становилось холодно. У тети болело сердце: шпион был плохо одет. Дядя начал увлекаться Псалтырью. Учил ее вовсю наизусть. Восхищался и плакал. Он приобрел привычку непрестанно шептать стихи псалмов и, углубленный во внутреннее их созерцание, он не шел, а летел, как птица, по городу, по кладбищу и окружающим полям. Шпион начал приметно худеть. Частенько тетя встречала дядю укором:

— Андрей Петрович, Бога побойся! Опять долго гулял: загоняешь мальчишку. Просила я тебя: погуляй немножко, да не бегай... Ходил бы шажком!

— Виноват. Привычка. Забываю. И прежде чем запереть входную дверь, тетя еще раз бросала соболезнующий взгляд на шпиона:

— Сидит, записывает... Господи, ведь простудится мальчишка. Жалованье, верно, крохотное. Японцы гроши платят. А он, может быть, мать кормит... сестер, братьев... Может, и бабушка еще жива. У семьи за него, верно, сердце болит...

И тетя вытирала слезы. Зима была суровая. Шпион ходил в полуботинках и легком драповом пальто. Мы серьезно беспокоились о его здоровье.

— Если б знать, что ему лучше: ходить или сидеть? — говорила тетя.

— Без движения, пожалуй, хуже. Но с другой стороны, двигаясь, он потеет и потом сидит на холоде опять без движения. О Господи, верный способ схватить воспаление легких! Ну, сходи, погуляй! — говорила она дяде.

— Только помни: шажком, на полчасика, иди по подветренной стороне.

И дядя послушно шел “прогуливать шпиона”. Мы старались сократить его “рабочие часы”. Вечером, запирая дверь, тетя говорила громко:

— Ну, теперь спать. Больше никуда сегодня не пойдем. И дверь на цепочку запираю. А войдя в дом, добавляла:

— Пусть уходит с Богом. Да не сидите в столовой, свет видно из окна, не уйдет еще. Будем сидеть в кухне.

Перед Рождеством поднялись ветры и метели. Шпион был покрыт инеем. Он казался серым и сверкал на солнце. Он не мог сидеть спокойно и беспрестанно двигал ногами. Тетя стала повсюду ходить с дядей.

— Хоть ради меня будешь ходить медленно. Ведь замучил человека.

А дядя шептал 50-й псалом:

“Помилуй мя, Боже... Яко беззаконие мое аз знаю... и грех мой предо мною есть выну...”.

Выйдя из дома, тетя кричала якобы нам:

— К Чурину идем, на Пристань, — и сразу домой!

Делая покупки, она просила дядю стоять у входа на видном месте, чтобы шпион не беспокоился, и сама все старалась увидеть, за окном ли шпион.

Увидев, она махала руками, чтобы знал: здесь, мол, мы, здесь.

Один раз они потеряли шпиона на базаре. Оглядывались, оборачивались, не могли найти. Нет как нет!

— Господи, что теперь ему будет? Прогонят его японцы. Потеряет службу.

Скажут, не умеет шпионить...

Они долго искали шпиона по базару и улицам. Тетя громко кричала, как бы разговаривая с дядей, — авось, голос услышит, на голос придет... Выбившись из сил, возвращались домой на извозчике — и тут, напротив дома, увидали шпиона. Он растерянно топтался у входной двери. Тетя страшно обрадовалась:

— Слава Богу! Нашелся! — и закричала: — Вот мы и дома! С базара приехали!

На Сочельник шпион явился обмотанный коричневым вязаным шарфом. Тете шарф понравился:

— Мама шпионова, видно, хорошая рукодельница. Как связано! Надо бы снять узор. На будущий год я Андрею Петровичу свяжу такой же шарф.

В первый день Рождества никуда не ходили: пусть совсем отдохнет. Возмущались японцами: ну, и условия труда! Никаких отпусков, даже ради такого праздника.

На второй день пришла печальная весть: шпион был нездоров. Он кашлял. Он уже не двигал ногами, а сидел неподвижно, уткнувшись лицом в шарф. Временами сильный приступ кашля подбрасывал его со скамейки, а затем он снова погружался в неподвижность. Из-за двойных рам мы не слыхали звуков кашля и в окно могли только видеть страдания шпиона. То и дело кто-либо подходил к окну и докладывал: сидит! кашляет! сидит!

— Замерзнет человек! Грех-то какой! — говорила тетя. — Прямо у нашего дома скончается! И затем тихо, покаянным тоном добавляла:

— Одно смущает мою душу: вдруг он заболел именно оттого, что я не пустила Андрея Петровича гулять на первый день. И шпион был без движения. Если это так — моя вина. Ужасно!

И она рассеянно внимала дяде, который читал:

“Если станет тебя крушить зависть, вспомни, что мы все члены есьмы Христовы, — и успокоишься! Если станет одолевать тебя гордыня, то вспомни, что она губит весь твой труд, — и успокоишься! Если берет сердце твое желание уничтожить ближнего, то вспомни, что за это Бог предаст тебя в руки врагов твоих, — и успокоишься. Если красота телесная влечет

сердце твое, вспомни об умерших уже, куда они отошли, — и успокоишься”.

Накануне Крещения шпион исчез. Мы не знали, что подумать. Мы не могли привыкнуть к его отсутствию. Приходили на ум черные мысли: вдруг он умер? Снились страшные сны. Тетя просила всех нас хорошенько смотреть по сторонам на улицах: только бы раз увидеть! Только бы знать, что он живой, — и успокоишься. Но никто из нас его больше не видел. И с тех пор по вечерам, иногда за работой, тетя вдруг неожиданно крестилась и шептала: “Помяни, Господи, раба Твоего, шпиона нашего, если он умер”.

Нина Федорова

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Яндекс цитирования Яндекс.Метрика Mail.ru Rambler's Top100 ukrline.com.ua