Православные храмы

Храм равноапостольной Нины (в больнице ученых)

Освящение Креста и первое богослужение состоялись 14/27 января 1998…

Спасо-Преображенский собор на Теремках 2

Спасо-Преображенский собор расположен в живописном уголке массива…

Храмы Богоявления и Жен-Мироносиц (на Позняках)

Первый молебен был отслужен на Пасху, 29 марта/11 апреля 2004 г.…

Публикации

Будем хранить веру православную

Благоволением Божиим каждая страна и каждый народ имеют в своей истории…

Реквием по “мечте”

Наркотики — это медленная смерть. Казалось бы, нет человека, который бы не знал…

Такой “взрослый” подросток

Одна из главных особенностей подросткового возраста — чувствительность и…

Nikiforov-VolginЛюбил дедушка Влас сребротканый лад церковно­славянского языка. Как заговорит, бывало, о красотах его, так и обдаст тебя монастырским ветром, так и осветит всего святым светом. Каждое слово его казалось то золотым, то голубым, то лазоревым и крепким, как таинственный адамантов камень. Тяжко грустил дедушка, что мало кто постигал светозарный язык житий, Пролога, Великого канона Андрея Критского, Миней, Триоди Цветной и Постной, Октоиха, Псалтири и прочих боговдохновенных песнопений.

Не раз говаривал он мягко гудящим своим голосом:

— В кладезе славянских речений — златые струи вод Господних. В нем и звезды, и лучи, и ангельские гласы, и камения многоцветные, и чистота снега горного светлейшая!

Развернет, бывало, дед одну из шуршистых страниц какой-нибудь древней церковной книги и зачнет читать с тихой обрадованной улыбкой. Помню, прочитал он слова: “Тя, златозарный мучеников цвет, почитаю”. Остановился и сказал в тихом вдумье:

— Вникни, чадо, красота-то какая! Что за слово-то чудесное: “златозарный”. Светится это слово!

До слез огорчало деда, когда церковники без великой строгости приступали к чтению, старались читать в нос, скороговоркой, без ударений, без душевной уветливости. Редко кто понимал Власа. Отводил лишь душу со старым заштатным диаконом Афанасием — большим знатоком славянского языка, жадно влюбленным в драгоценные его камни.

Соберутся, бывало, в повечерье за чашкой золотистого чаю, и заструятся у них такие светлопевучие речи, что в сумеречном домике нашем воистину заревно становилось. Оба они с диаконом невелички, сребровласые, румяные и сухенькие. Дедушка был в обхождении ровен, мягок, не торопыга, а диакон — горячий, вздымястый и неуемный. Как сейчас помню одну из их вечерних бесед...

Набегали сумерки. Дед ходил в валенках-домовиках по горенке и повторял вслух только что найденные в Минее слова: “Молниями проповедания просветил еси во тьме сидящия”.

Диакон прислушивался и старался не дышать. Выслушал, вник и движением руки попросил внимания.

Дед насторожился и перестал ходить. Полузакрыв глаза, с легким румянцем на щеках, диакон начал читать переливным голосом, мягко округляя каждое слово: “Великий еси Господи, и чудна дела Твоя, и ни едино же слово довольно будет к пению чудес Твоих.

Твоею бо волею от небытия в бытие привел еси всяческих: Твоею державою содержиши тварь и Твоим промыслом строиши мир...”.

Дед загоревшимся взглядом следил за полетом высоких песенных слов, а диакон продолжает ткать в синих сумерках серебряные звезды слов: “Тебе поет солнце, Тебе славит луна, Тебе присутствуют звезды, Тебе слушает свет, Тебе трепещут бездны, Тебе работают источницы, Ты простер еси небо яко кожу, Ты утвердил еси землю на водах. Ты оградил еси море песком. Ты к дыханиям воздух излиял еси”...

Диакон вскакивает с места, треплет себя за волосы и кричит на всю горницу:

— Это же ведь не слова, а молнии Господни!

Дед вторит ему с восхищением:

— Молниями истканные ризы Божии! — и в волнении ходит по горенке, заложив руки за монастырский поясок.

В такие вечера вся их речь, даже самая обыденная, переливалась жемчугами славянских слов, и любили, грешным делом, повеличаться друг перед другом богатством собранных сокровищ. Утешали себя блеском старинных кованых слов так же, как иные утешают себя песнями, плясками и музыкой.

— А это разве не дивно? — восклицает диакон. — Слушай: “Таинство ужасное зрю: Бог бо Иже горстию содержай всю тварь, объемлится плотию в яслех бессловесных, повиваяй мглою море”.

— Не слова, а звезды светосиянные, светильники светлейшие и прозарнейшие, — с дрожью в голосе отзывается дед, – светловещанная мудрость!

— А не возликуешь ли душою, раб Божий Власий, когда запоют над гробом твоим: “В путь узкий ходшии прискорбный, вси в житии крест яко ярем вземши... Приидите насладитеся их же уготовах вам почестей и венцов небесных”... “Сей бо отходит яко дым от земли, яко цвет отцвете, яко трава посечеся”...

— “Жизнь наша есть: цвет и дым, и роса утренняя воистину”, — прибавляет Влас и обнимает диакона.

— А какие слова-то, Господи, встречаются: световидный, светооблистанный, светоносный, светозарный, — говорит он сквозь слезы. — “Душу мою озари сияньми невечерними”, “цвете прекрасный”, “шум громный”, “зарею пресветлою озари концы Вселенной”, “жизнь нестареемая”, “одеяйся светом, яко ризою”, “милосердия двери отверзи нам”. Все светло. Все от сердца. От чистоты, от святости, от улыбки Господней...

Подозвал, помню, меня дед к себе, погладил по голове и сказал:

— Возлюби Божию красоту!

До поздней ночи сквозь прозрачную дрему слышишь то диакона, то дедушку, пересыпающих жемчуг Божиих слов. И не хочется погружаться в сон: так бы и колебался на зыбких певучих струнах боговдохновенных речений.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Яндекс цитирования Яндекс.Метрика Mail.ru Rambler's Top100 ukrline.com.ua