Православные храмы

Храм мученика Иоанна Воина (в Быковне)

Первая Литургия была совершена в день престольного праздника, 30…

Храм святых Царственных страстотерпцев (в 1‑й детской больнице)

Первый Молебен (освящение куличей) служили на Пасху, 10 / 23 апреля…

Храм преподобных Антония и Феодосия Печерских (Южное кладбище)

25 сентября 2010 года, по благословению Блаженнейшего Митрополита…

Публикации

Патриарх Александрийский Феодор II

Его Блаженство Феодор II (в миру Николаос Хорефтакис), Патриарх Александрийский…

“Блаженни милостивии”

“Кто не будет милосерд сам, тот не может заслужить милосердия Божия.” Свт.…

Что мы можем принести в дар рождшемуся Христу

Ныне мы празднуем рождество Спасителя мира, Господа Иисуса Христа. 5508 лет…

Sestra_miloserdiaВ тот далекий день сорок девятого заревым ранним утром стоял веселый трескучий мороз. Дрожали заиндевевшие провода, мерцали в свете ярких электрических фонарей.

На вокзальной платформе горбилось человек пять пассажиров. Прятались они в поднятые воротники, постукивая каблук о каблук, нетерпеливо вышагивали по промороженному настилу из сосновых досок.

В самом начале платформы приплясывала женщина в солдатских ботинках с загнутыми вверх носами, в юбке и телогрейке защитно-выгоревшего цвета. На голове у нее — старый шерстяной платок, совсем потерявший былую пушистость и, конечно, не гревший свою хозяйку. Платок тот так был надвинут на лоб, что я с трудом мог рассмотреть ее быстрые и беспокойные глаза под нависшими темными бровями. Лицо — широкоскулое, с резкими, глубокими морщинами.

Заложив руки в рукава телогрейки, она приплясывала и беззлобно ругала поезд, который так долго не приходил и заставлял ее мерзнуть.

— Сынок, сколько времени? — спросила она.

Я сказал.

— Ой, батюшки! А мне кажется, будто я стою тут целый час.

Вскоре, однако, показалась электричка со своим циклопическим глазом — ярким, пугающим...

...Я уже дремал в вагоне, когда услышал бодрый, даже веселый ее голос:

— Здравствуйте, уважаемые пассажиры! Доброе вам утро! Я прошу вас, подайте, сколько можете. На хлеб мне хватает государственной военной пенсии по ранению — подайте на водку. Только подавайте бывшей сестре милосердия от чистого сердца, а если кто осуждает меня, тот пусть не подает. Не надо.

Вагон был полупустой, лишь несколько раз звякнули монеты в солдатской жестяной кружке.

В Москве я опять встретил ту странную женщину. Увидев меня, она обратилась, будто к старому знакомому:

— Не хватает. Иной раз бывает вот так же мало людей, а набросают как следует, хорошо набросают... Я заметила: если холодно или слякотно, или какая другая непогодь, сердитые они, а в хорошую, светлую погоду — бросают, бросают. Даже улыбаются мне, мол, выпей за наше здоровье и сама будь здорова. Это у них прямо на лицах написано. Честное слово.

Мне захотелось помочь ей. Наверное, удивительная открытость женщины, ее заношенные по-фронтовому армейские телогрейка и юбка на меня подействовали: я ведь и сам, можно сказать, только вчера снял военную форму.

— И много не хватает? — по-свойски спросил я.

— Много, — вздохнула она.

Я дал ей десятку:

— Пойдем в буфет, выпьем наши боевые сто грамм. За мой счет.

Она как-то виновато пожала плечами, опустила глаза:

— Я не пью.

— Как?!

— Даже в рот не беру.

— И давно?

— Отродясь.

— А что ж это за спектакль? — обиделся я. — Тебе не стыдно?

Она тронула меня за плечо, подняла выцветшие карие глаза:

— Ты, конечно, воевал?

— Четыре года. Ну и что?

— Я — три... Пойдем, выпей свои боевые сто грамм. Я чокнусь с тобой, пригублю и расскажу про спектакль, раз ты на меня так наехал.

Сели за столик. Я назвал себя, спросил, как ее зовут.

— Марией. — Она сбросила на плечи платок, рывком головы откинула ворох черных волос.

— У-у! Да ты — красавица! — не сдержался я.

— Было такое, — грустно улыбнулась она. — Светилась звездочка, да потухла. Щеки скоро станут похожими на печеные яблоки, в волосах уже засеребрилась тоска... Теперь о спектакле... Я всего лишь крепостная артистка, а постановщики — вы. В том числе и ты.

— Как это?! — почти возмутился я.

— Да так, как есть... Два раза была ранена, пятьдесят семь ребят с поля боя вынесла. Два ордена, полный набор медалей. С хирургом Александровым Николаем Николаевичем от Сталинграда до Восточной Пруссии дошла, где он и погиб, оставив бедовать жену с тремя детишками... Хирург он был очень хороший, а человек — доброй души, большой порядочности. Он не только не зарился на меня — молоденькую, красивенькую, но и от других оберегал, как старший брат. Уже после смерти Николая Николаевича я была ранена второй раз. Год пролежала в госпитале. В детском доме я росла, никого родных не знала, и навещать меня в госпиталь приезжала только жена покойного Николая Николаевича. Шура. Подружились мы с нею. Выписалась я из госпиталя, поехала к ним в Очаково... О, Господи Боже мой, я чуть не изошла там слезами. Трехкомнатная квартира, которую когда-то получил капитан Александров, была почти пуста — они даже спали на полу. Все распродали. Шура на работе получала копейки, и такие же копейки на ребят. Их прокормить-то в первые послевоенные голодные годы было почти невозможно, а обуть, одеть?! Ведь они уже ходили в школу. Зацвела девичьей красотой Галочка. Боже мой, Боже! Вот все и распродали, что можно было продать. Что делать, что делать, как помочь им, ведь я сама получала копеечную пенсию, а на работу никуда не брали — инвалид второй группы. Вот я и пошла по электричкам. Пойти-то пошла, да что толку. Вон нас там сколько ходит-бродит: и слепых, и глухих, и хромых, на костылях, с поводырями. А тут: посмотрите на нее — молодая, смазливая. Один мужик как-то сболтнул: конечно, на водчонку сшибает. И меня понесло. Вошла я в следующий вагон, и из меня само вылилось. На распев, как стихи: “Здравствуйте, уважаемые пассажиры! Я прошу вас, подайте, сколько можете. На хлеб мне хватает государственной военной пенсии по ранению — подайте на водку. Только подавайте бывшей сестре милосердия от чистого сердца, а если кто осуждает меня, тот пусть не подает. Не надо...” Уй, что там было! Одни ржали, как жеребцы, а кто-то уронил тихонько слезу, вздохнул горько. Но этих было мало, совсем мало. Мужики играли в карты, так они мне набросали и серебром, и бумажками... Заработки мои пошли резко вверх. Я приносила деньги раза два в месяц, сочиняя Шуре про разные премиальные, про пожертвования ветеранам войны.

— А чего ж ты не замужем?

— Это, брат, совсем другой разговор. Как там пословица учит: лучше умереть с голоду, чем есть с кем попало. Любила я. Одного любила. Только одного. Своего капитана. Только он этого не знал. Да вот теперь ты знаешь... Пошла я. Монинская электричка скоро, летчики поднабросают мне к Новому году, мне — и семье моей.

Евгений Карпов

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Яндекс цитирования Яндекс.Метрика Mail.ru Rambler's Top100 ukrline.com.ua